Неточные совпадения
Но Ленский,
не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый
день верхом
И скоро стали неразлучны.
Так люди (первый каюсь я)
От
делать нечего друзья.
Пророк за предсказание попал, как следует, в острог, но тем
не менее
дело свое
сделал и смутил совершенно купцов.
Здесь Манилов,
сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного
дела.
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы
не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь
дело было совсем невыгодно.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть
не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На
днях такую бричку наладил, что и в Москве
не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и работать.
— Нет, вы
не так приняли
дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Как они
делают, бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и
дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.
«Что ж? почему ж
не проездиться? — думал между тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома же мне
делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж, в самом
деле,
не проездиться?»
Они говорили, что все это вздор, что похищенье губернаторской дочки более
дело гусарское, нежели гражданское, что Чичиков
не сделает этого, что бабы врут, что баба что мешок: что положат, то несет, что главный предмет, на который нужно обратить внимание, есть мертвые души, которые, впрочем, черт его знает, что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.
— Ведь губернатор — наследник; он имеет право на притязания; а что другие-то со всех сторон прицепились, так это-с, ваше сиятельство, человеческое
дело. Умерла-с богатая, распоряженья умного и справедливого
не сделала; слетелись со всех сторон охотники поживиться — человеческое
дело…
Вы во всю свою жизнь, я думаю,
не делали небесчестного
дела.
— Самого-то следствия они
не делали, а всем судом заворотили на экономический двор, к старику, графскому эконому, да три
дня и три ночи без просыпу — в карты.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще
не знают, кто таков на самом
деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь
сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом
деле такой?
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе
не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, —
не вытерпела, однако же, и
сделала несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша
не забрала в самом
деле слишком много себе в голову.
Весьма умный и расторопный чиновник, которому поручено было
сделать экстракт, чуть
не сошел с ума: никаким образом нельзя было поймать нити
дела.
Плачем горю
не пособить, нужно
дело делать».
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все
сделать — и ничего
не можешь. Все думаешь — с завтрашнего
дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего
дни примешься за все как следует, с завтрашнего
дни сядешь на диету, — ничуть
не бывало: к вечеру того же
дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык
не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой жены, но что он, как человек тонкий и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить руку дочери, начать
дело с матери и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом
сделал декларацию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы
не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу, что я все-таки
делаю. Говорю вам, что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что
не мое
дело рассуждать, что взыщется <с тех>, которые заставили меня
делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.
Не слыша ответа, Печорин
сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом
деле то, о чем говорил шутя.
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня
сделало таким, Бог ли так меня создал,
не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам
не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только
дело в том, что это так.
Я сидел у княгини битый час. Мери
не вышла, — больна. Вечером на бульваре ее
не было. Вновь составившаяся шайка, вооруженная лорнетами, приняла в самом
деле грозный вид. Я рад, что княжна больна: они
сделали бы ей какую-нибудь дерзость. У Грушницкого растрепанная прическа и отчаянный вид; он, кажется, в самом
деле огорчен, особенно самолюбие его оскорблено; но ведь есть же люди, в которых даже отчаяние забавно!..
Дико и чудно показалось ему, что он мог проспать в таком забытьи со вчерашнего
дня и ничего еще
не сделал, ничего
не приготовил…
Нет, мрачный; вреда
не делаю, а сижу в углу; иной раз три
дня не разговорят.
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние. Ну, а просто, по человечеству,
не допускаете, что ль? Ведь
не «вошь» же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом
деле, жить и
делать мерзости, или ей умирать?». И
не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…».
Ведь вот будь вы действительно, на самом-то
деле преступны али там как-нибудь замешаны в это проклятое
дело, ну стали бы вы, помилуйте, сами напирать, что
не в бреду вы все это
делали, а, напротив, в полной памяти?
Все в том, что я действительно принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, —
не откупиться,
не заплатить за неприятности, а просто-запросто
сделать для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что
не привилегию же в самом
деле взял я
делать одно только злое.
Я сам хотел добра людям и
сделал бы сотни, тысячи добрых
дел вместо одной этой глупости, даже
не глупости, а просто неловкости, так как вся эта мысль была вовсе
не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче…
— Позвольте, господа, позвольте;
не теснитесь, дайте пройти! — говорил он, пробираясь сквозь толпу, — и
сделайте одолжение,
не угрожайте; уверяю вас, что ничего
не будет, ничего
не сделаете,
не робкого десятка-с, а, напротив, вы же, господа, ответите, что насилием прикрыли уголовное
дело.
— А вам разве
не жалко?
Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали, еще ничего
не видя. А если бы вы все-то видели, о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это
делала. Ах, как теперь, целый
день вспоминать было больно!
— Нет, нет,
не совсем потому, — ответил Порфирий. — Все
дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на «обыкновенных» и «необыкновенных». Обыкновенные должны жить в послушании и
не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право
делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные. Так у вас, кажется, если только
не ошибаюсь?
— И всё
дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом, уж на лестнице, — что давеча нас, меня и доктора, чуть
не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы
не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и
сделает над собой…
— Брать крепость, карабкаться и подкапываться, как
делают чужеземные, немецкие мастера, — пусть ей враг прикинется! — и неприлично, и
не козацкое
дело.
— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю, как и все запорожцы, которые в важных
делах никогда
не отдавались первому порыву, но молчали и между тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. — Стой! и я скажу слово. А что ж вы — так бы и этак поколотил черт вашего батька! — что ж вы
делали сами? Разве у вас сабель
не было, что ли? Как же вы попустили такому беззаконию?
— Эй, гетьман и полковники!
не сделайте такого бабьего
дела!
не верьте ляхам: продадут псяюхи!
— Что! — говорил он, глядя на Ивана Матвеевича. — Подсматривать за Обломовым да за сестрой, какие они там пироги пекут, да и того… свидетелей! Так тут и немец ничего
не сделает. А ты теперь вольный казак: затеешь следствие — законное
дело! Небойсь, и немец струсит, на мировую пойдет.
Белье носит тонкое, меняет его каждый
день, моется душистым мылом, ногти чистит — весь он так хорош, так чист, может ничего
не делать и
не делает, ему
делают все другие: у него есть Захар и еще триста Захаров…
Илья Иванович иногда возьмет и книгу в руки — ему все равно, какую-нибудь. Он и
не подозревал в чтении существенной потребности, а считал его роскошью, таким
делом, без которого легко и обойтись можно, так точно, как можно иметь картину на стене, можно и
не иметь, можно пойти прогуляться, можно и
не пойти: от этого ему все равно, какая бы ни была книга; он смотрел на нее, как на вещь, назначенную для развлечения, от скуки и от нечего
делать.
— Что нам за
дело? — говорила хозяйка, когда он уходил. — Так
не забудьте, когда понадобится рубашки шить, сказать мне: мои знакомые такую строчку
делают… их зовут Лизавета Николавна и Марья Николавна.
— Уж коли я ничего
не делаю… — заговорил Захар обиженным голосом, — стараюсь, жизни
не жалею! И пыль-то стираю, и мету-то почти каждый
день…
Отчего прежде, если подгорит жаркое, переварится рыба в ухе,
не положится зелени в суп, она строго, но с спокойствием и достоинством
сделает замечание Акулине и забудет, а теперь, если случится что-нибудь подобное, она выскочит из-за стола, побежит на кухню, осыплет всею горечью упреков Акулину и даже надуется на Анисью, а на другой
день присмотрит сама, положена ли зелень,
не переварилась ли рыба.
— Нет, нет! Это напрасно, — с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. — Свинкин ветреная голова. Иногда черт знает какие тебе итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился с ним; а только нет, он
не замечен ни в чем таком… Он
не сделает, нет, нет! Завалялось
дело где-нибудь; после отыщется.
Потом Обломову приснилась другая пора: он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает ему о какой-то неведомой стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год
не делает, а день-деньской только и знают, что гуляют всё добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми
не знал, что
делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее; гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные
дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными
днями, лето — гуляньями и всю жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его заставляли
делать разные справки, выписки, рыться в
делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чем
не останавливались:
не успеют спустить с рук одно
дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в нем вся сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются на третье — и конца этому никогда нет!
— Как же
не беда? — продолжал Обломов. — Мужики были так себе, ничего
не слышно, ни хорошего, ни дурного,
делают свое
дело, ни за чем
не тянутся; а теперь развратятся! Пойдут чаи, кофеи, бархатные штаны, гармоники, смазные сапоги…
не будет проку!
— Нет, потом ехать в Обломовку… Ведь Андрей Иваныч писал, что надо
делать в деревне: я
не знаю, какие там у вас
дела, постройка, что ли? — спросила она, глядя ему в лицо.
Захару он тоже надоедал собой. Захар, отслужив в молодости лакейскую службу в барском доме, был произведен в дядьки к Илье Ильичу и с тех пор начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною для поддержания полноты и блеска старинной фамилии, а
не предметом необходимости. От этого он, одев барчонка утром и
раздев его вечером, остальное время ровно ничего
не делал.
Она была бледна в то утро, когда открыла это,
не выходила целый
день, волновалась, боролась с собой, думала, что ей
делать теперь, какой долг лежит на ней, — и ничего
не придумала. Она только кляла себя, зачем она вначале
не победила стыда и
не открыла Штольцу раньше прошедшее, а теперь ей надо победить еще ужас.
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что говорят и
делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду; что родитель и
не вздумает никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему
не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх
дном весь дом.